quote of the week

Честно говоря, Хупер вообще не понимала, по каким критериям скулы делят на красивые и некрасивые. Одни выпирали чуть больше, другие чуть меньше. У людей с худыми лицами они выглядели, возможно, выразительнее, чем у тех, кого природа наградила щеками как у хомячка. Молли призадумалась о том, нравятся ли ей ее собственные скулы. Пожалуй, раньше она даже не думала об их красоте. Кажется, в недалеком будущем ей предстояло некоторое время простоять возле зеркала и поизучать собственное лицо. Или не стоит? Так можно заработать для себя еще большее количество комплексов, а Молли не мешало бы научиться жить хотя бы с теми, которые у нее итак уже есть, да еще и таком количестве. Molly Hooper

А теперь совместим оба пункта: дракона нет, Криденс грустит. Первым можно разрешить второе, взяв Бэрбоуна с собой. Ему бы неплохо по возможности выбираться в мир. Смотреть, наблюдать, может ещё выводы какие сделает, кроме как воспитания под нежной (нет) удавкой Гриндевальда. да и, если честно, мальчишка, несмотря ни на что, был довольно преданным, а что ещё важнее - это то, что умел проникаться и оценивать зрелища, реагируя на них живо. И, как подозревал Геллерт, был способен вносить в них свою лепту, вынашивая в себе подобное желание. Gellert Grindelwald

То что происходило и впрямь переходило всякие границы, впрочем к тому кошмару, что творился на улице сейчас, тропинка была проложена гораздо раньше. Где-то примерно четыре месяца назад. Это если судить по датам, которые были указаны в отчете о довольно странной смерти некоего мистера Хайдеггера. С первого взгляда казалось, что умер тот вполне традиционно - от удара тупым предметом по голове, но вот судя по результатам вскрытия настоящая причина смерти была иная - поскольку инфаркт случился с несчастным немцем чуть раньше. Mycroft Holmes

Наказание за Хиросиму и Нагасаки длилось долгих пятьдесят лет, но наконец Рафаэль был освобождён от показавшейся бесконечностью ссылки. Был ли он свободен? Не более, чем всегда: Инферно вгрызалась в виски и рвалась с цепи, груз ошибок и грехов мира давил на плечи, долг перед Создателем никак не получалось погасить - признаться, Люцифер уже и не пытался. Он смирился с тем, что привязан к этому миру, и никуда ему не деться от проклятой материи, нашёл себе место среди кукловодов, кружащих над смертными, снова стал собой - не просто искушением, от которого нужно отказаться, тьмой, падшим, блаблабла, сколько можно - игроком. Lusaifiereh

Тодд не боялся суперской семейки - ни как старшего из них, ни даже младших. За время после своей смерти ему доводилось видеть всякое, сражаться с более худшим дерьмом. А смерти Джейсон не боялся. Тем более эти криптонцы были также миролюбивы, как и его приемный папочка, который только и делал, что ловил всяких ублюдков, грозил им пальчиком, а потом отпускал на свободу. А Джейсону приходилось убираться за ним, например, как сегодня. Колпак предполагала, что, буквально через час Бэтмен найдет его и будет в своей манере выбивать из приемыша всю дурь, напоминая о правильном поведении. И Джейсон в очередной раз пообещает, что будет вести себя чуть лучше. Это какой-то бесконечный круговорот дерьма в Готэме. Jason Todd

С 15.10 по 21.10 время для настоящих шпионов! Все, кто принадлежат ко вселенной Mission Impossible могут заполнить упрощенный шаблон анкеты. Приятного полёта!
правила faq роли нужные хочу видеть точки старта гостевая хочу к вам шаблон анкеты

flycross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » flycross » King of the Clouds » der pariser tango [dc & g.m.]


der pariser tango [dc & g.m.]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

der pariser tango
«Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость».

https://i.imgur.com/nunqvKs.gif https://i.imgur.com/0mb8IYh.gif


участники
Diana Prince & Hermes

декорации
Париж, Франция; настоящее


Гермесу не сидится на месте, а Диана просто выполняет свой долг и не дает благородному дону помочь грабителям разжиться парой музейных экспонатов.

0

2

Весь день шёл дождь, и только к вечеру выглянуло солнце, сразу же растекаясь алыми мазками по многочисленным лужам и каплям на стеклах. К вечеру, когда зажглись фонари, Париж XXI века мало чем отличался от Парижа XIX века и с поразительной точностью, разве что с большим количеством огней от витрин и фар машин, повторял знаменитое полотно Моне. Дождь был к лицу этому городу, освещенному мягким светом фонарей, выглядел куда легче, изящнее и романтичнее, даже чем в пору, когда на Елисейских полях весной цвели каштаны. И воздух был какой-то другой, мягкий, сразу чем-то напоминая совсем другие края, хотя, стоило признаться, Диана просто во всём лучшем, что встречала в человеческих городах, видела отдалённые отголоски Темискиры, но никогда не находила ей замены.
Знаменитая стеклянная пирамида Лувра, освещенная выверенной как лучшее произведение искусства подсветкой, казалась хрустальной и сказочной, выглядящей не как иной раз днём, - грудой стекла и металла сомнительного достоинства, - куда лучше, отражалась во всех окнах и хранила покой спящего дворца-музея, в котором теперь слышались отголоски старых вальсов и менуэтов, оставшихся здесь до утра, когда смотрители вернутся, чтобы снова впустить сюда разношерстную толпу, которая нарушит молчаливую жизнь с постаментов смотрящих на всех статуй, странную жизнь картин, складывающихся вместе в какой-то совсем иной и замысловатый сюжет.
И в то же время ночной Лувр был местом жутковатым именно из-за этой какой-то безмолвной жизни тысячи взглядов, обращенных друг к другу и не заглушаемых дневным светом и гомоном перешёптывающихся посетителей, рассказами экскурсоводов и звуками шагов. В этой неподвижности была своя магия, когда страшно было проронить хоть слово, не ощущая при этом укоризненный взгляд откуда-то издалека, но не видя при этом его источника и видя его во всем.
Иногда, в редкие акции "Ночь в музее", когда гостей пускали в ночной Лувр, это всё расцвечивалось огнями и жизнью, а потом снова замирало, выжидая какой-то момент, но только никто не знал, какой.
Диана сегодня задерживалась на работе, решив не брать домой статьи на рецензию, которые нужно было сдать завтра, но больше сидела с маленькой настольной лампой при свете ноутбука в полутёмном кабинете и смотрела в окно, не думая толком ни о чем и слушая призрачные рассказы из жизни музея. Иногда, когда она точно так же задерживалась, перед уходом она слышала шепоты в греческом зале, когда проходила мимо застывших Олимпийцев и желала им доброй ночи. В них, возможно, было намного больше жизни, чем во всех остальных, но такой же призрачной и неявной, застывшей где-то в шелестах и странных ощущениях, которые можно было списать на воображение, если бы это не была Диана, верившая в богов так же, как верили все амазонки Темискиры - беспрекословно.
И если бы Диана не сидела в задумчивости, глядя в окно, может быть она и не заметила в другом крыле мерцающего света, скользящего и пропадающего периодами, а время было позднее для сотрудников и раннее для уборщиц. Сигнализация беззастенчиво молчала, а охрана, видимо, пережидала время до ежечасного обхода в караульной. Странно это было, учитывая тот факт, что Лувр был оснащен одной из лучших охранных систем, а свет просто возник... нет, она не могла ошибиться - в районе греческого зала.
Тихая ночная жизнь была потревожена, видно было даже по какой-то немой укоризне в глазах на портретах, которые проходила амазонка, облаченная уже в броню, а не классическое платье, в котором была весь день. Ограбление Лувра, а не было сомнения, что это ограбление, она воспринимала как нечто личное и оскорбительное; она должна была этому помешать и ничего не сломать.
- Положи на место то, что взял, - в тишине ночного музея собственный голос звучал непривычно, а вздрогнувшие грабители, вместо того, чтобы выполнить её приказ, начали что-то бурно между собой обсуждать. Диана нахмурилась и сделала ещё шаг в сторону воришек, которые были в явном недоумении, почему она здесь оказалась. - Это вам не принадлежит.

+2

3

Гермес лениво листает яркую детскую книгу, выписанную вместе с кучей других на Амазоне. Очередной сборник легенд и мифов Древней Греции не приносит ему ничего, кроме разочарования. Его, Гермия, функции сведены к минимуму, если не к нулю. Везде он предстает мальчиком на побегушках, и от иллюстраций с миловидным худосочным парнишкой в крылатых талариях тянет закатить глаза. Серьезно? Они, что, действительно считают его таким? Он испускает тяжелый вдох, который, в общем-то, ему не нужен для нормального функционирования, но именно он идеально дополняет ощущение разочарования.

Деньги, зачастую легкие — это восхитительно, но Гермий начинает в связи со всем этим забывать об иных своих подопечных. А ведь они никуда не исчезли, время не стерло касту воров. Просто они теперь действуют в иных масштабах, отхватывая куски от государственных бюджетов и проворачивая бессовестно наглые схемы ухода от налогов. Это оказывается действительно просто, ему не требуется много времени, чтобы вникнуть в тонкости процесса, поэтому вскоре Гермес отправляется на Сейшелы — для регистрации своей первой офшорной компании. В этом нет необходимости, но почему бы и нет? Тем более, он, любопытный и резвый, ни разу не был на островах и сейчас на свободе Гермию хочется объять необъятное, набив себя впечатлениями под завязку, и он не отказывает себе в этом маленьком удовольствии, изящно флиртуя с сотрудницей банка в Виктории.

Большой бюджет у маленькой, у маленькой такой компании, офшорной такой компании огромный такой бюджет.

Вот только все равно хочется чего-то такого. Чтобы как в старые времена, когда не требовалось морочить себе голову всеми этими поддельными доверенностями, номинальными акционерами и прочим. Вот бы, как в прошлом. Взял да и стянул у Аполлона Мусагета золотые стрелы, а меч — у Арея Эниалия. Счастье на весь день обеспечено, дух авантюризма, опять же, удовлетворен. В груди неприятно колет, когда Гермес вспоминает гневливого брата. Тотчас же заставляет себя подумать об ином, о реализации своего дурного замысла. Сначала нужно подкинуть идею. Начать с какого-нибудь абсурда, помноженного на ностальгию. Вот так Гермий и предлагает случайным знакомым, которых повстречал в одном из пантенских грязных баров, проникнуть в Лувр. О системе безопасности, де, пусть не беспокоятся, он сделает так, что они уйдут до появления полиции. Даже до появления местной охраны. В голосе Гермия рекою льется янтарный мед, и спустя через каких-то четверть часа его новым знакомым идея обнести музей кажется вполне себе рациональной. И как они только раньше без нее жили? А Гермес еще и наклоняется чуть ниже, легко касается широкого плеча, улыбается так, что углы губ начинает болезненно тянуть. Доверие он таким нехитрым образом завоевывает без труда. Уже после эти смертные вряд ли поймут, отчего с такой легкостью доверились незнакомцу, почему завороженно следили за озорными искорками в гагатах его глаз.

С охраной разговор выходит короткий, и змеи, обвившие видоизмененный кадуцей, довольно шипят, когда Гермий укладывает дюжих молодцев спать прикосновением трости. Они потом еще поблагодарят его за здоровый и крепкий сон до самого утра, а пока даже толком не понимают, что же происходит и падают на пол, что кули с мукой. Простейший фокус едва не приводит его новоиспеченных подопечных в оцепенение, и Гермес торопит их: в мире развелось больно много героев, газеты то и дело пестрят заголовками о тех, кто может испускать лазерные лучи из глаз, высасывать силу одним прикосновением и прочее. Он особенно не вчитывается. В основном, все эти ребята гнездятся в Соединенных Штатах Америки, кому какое дело-то до Лувра?

— Берите только то, что сможете унести. И совершенно точно не Милосскую. Александр Антиохийский совсем не польстил бедняжке, — заверяет их Гермес, размышляя параллельно о том, что скорее всего он вернет все украденное. Ну, может, оставит себе ту симпатичную амфору, украшенную узором из спиралей. В качестве небольшого сувенира. Смертных он любит, конечно, но конкретно с этими откровенно играет, испытывая немного жалости к своим последователям. Они ведь не виноваты в том, что ему скучно. Ничуть.

— Андре, Жан, не отходите от нас с Патрисом далеко.

Как будто о стаде заботится. Так мило. Жаль, пасторальную идиллию прерывает... Ну конечно. На плохую память Гермий, вестник богов, никогда не жаловался, знал наперечет всех отцовских отпрысков от той или иной счастливицы, павшей жертвой его чар. Или просто появившейся перед ним. Не обязательно даже без одежды.

— Сестра, радуйся же. Разве так приветствуют родственников? — мягко корит ее Гермес, обернувшись. Присвистывает при виде брони: действительно, производит впечатление. Шагает навстречу, но отнюдь не для дружеских объятий. Чувствует ответственность за смертных, которые, в общем-то, виноваты только в том, что попались ему на глаза. Но быстро он вряд ли успеет объяснить это, даже несмотря на все свое божественное красноречие.

— Эй, не спите там, — Гермес раскрывает портал-дромос, без труда разорвав своей тростью ткань пространства. Тусклые фонарные огни улиц девятнадцатого округа вспыхивают в зале. — Шагайте отсюда, ребята. В отличие от вас, я умею беседовать с дамами.

Отредактировано Hermes (2018-08-24 16:37:01)

+2

4

Ах, трудно побороть упорство,
Но с Неизвестным в спор вступать - безумье. (с.) Софокл

В движениях людей — суетливость и небрежность, присущая не высококлассным ворам, которых Диана уже успела насмотреться за столетие, а дебют на большой сцене, какой-то внезапный, будто бы их выдернули с улицы и привели сюда. Месяцами они не думали о том, как взять этот неприступный музей, как пройти через охрану и сигнализацию, как выйти отсюда с награбленным - в глазах ни капли осознания и за плечами нету плана не только ограбления, но музея.
Глупцы, но какие же силы их привели в музей этой ночью и какие демоны потворствовали гладкому пути до зала? Диана мельком посмотрела на то, что они успели схватить, но даже в этом не было смысла — они вели себя так, как ведут обычные уличные воришки, выхватывающие сумочку в надежде на то, что в кошельке завалялась пара сотен евро.
Осознание приходит молниеносно, достаточно было услышать голос и необычный акцент, вместе с оставшейся тысячелетия назад манерой строить фразы; в этом мире так никто не говорил, разве что актеры и бомонд, пытаясь взойти звездой в тени античного наследия. И вид его, пускай за тысячелетия жизни Диана и не встречала Гермеса ни разу, пусть и видела его бессчетное число раз в храме на Темискире или в музеях, не оставлял сомнений. Диана помедлила, всё ещё с трудом преодолевая привычное благоговейное отношение к Олимпийцам, которые всю жизнь ей казались далёкими небожителями, которые оказались в итоге её семьёй. А боги проснулись, мрамор ожил и заструился ещё той ночью в Афинах, задышал и зашелестел туниками, стряхивая с себя каменную крошку и обретая цвет. Отголоски грозы прокатились по всей планеты, заглянули во все музеи и тайники, в которых коллекционеры ревностно прятали свои сокровища; задышали статуи, лишь постепенно обретая мягкость и грацию живых, но сразу же изменяя взгляд и страсть на смену вечному покою.
Это мгновение позволило открыть Гермесу портал, но это же заставило ожить и амазонку, быстрым движением набросившую лассо на краснофигурную амфору и возвращая её обратно в музей прежде, чем воры успели сделать пару шагов по улочке; секрет лака, которым в Античности покрывали всю керамику, утерян и до сих пор не был разгадан, канул в Лету, вместе с секретом Афин, почему вместе с людьми с ними сражалась земля, когда несметные полчища царя Азии шли покорить непокорный полис. Ломались об них копья, тонули за них корабли, до Марафона и после, земля всегда сражалась за них, наполняя земли алчущих соседей плачем о ушедших во цвете лет сыновьях и мужьях. Место амфоре было в музее, а не где-нибудь на черном рынке у скупщика, у которого глаз острее на настоящие ценности, чем у этих бедняг. И их обманут дважды, может быть больше.
Гладкий, похожий на яйцо страуса, сосуд легко лёг в руку, чтобы оказаться вновь на постаменте; Диана скрестила руки на груди, лишь теперь поворачиваясь к брату и внимательно глядя, осуждающе — вестник богов в той же мере и покровитель воров, трудно его осуждать за это, но не осуждать невозможно.
— А так ли ты встречаешь сестру, разоряя её храм? - Диана изогнула вопросительно брови; трепета и того благоговения, что был сто лет назад, уже давно не осталось, сломался об Ареса, хотя его осколки иногда и играли значимую роль. — В этом мире, переживающем упадок и смерть искусства, музеи — храмы, которые несут через века великие творения людей, поднявшихся до богов, несущие их волю в своём таланте, а ты посмел привести сюда этих смертных. Здравствуй, Гермес, ты меня огорчаешь!
Настоящего искусства в мире почти не осталось, его заменили на модные тренды и виртуальные экскурсии. Люди перестали ощущать силу, исходящую от подлинников, довольствуясь их копиями и краткосрочным знакомством через интернет. На век, два или три всё снова кануло в тьму, как было в Средние века, пока снова, на новом витке, не забьёт чистый родник живительного искусства, совсем непохожего на прежний, но чистого от искусственных нагромождений современной пустоты.

+1

5

Коренастый Андре, завидев величественную даму, издает испуганный возглас и едва не выпускает из рук амфору. Впрочем, женщина все равно быстро забирает у него добытый сосуд, набросив на него сияющую петлю и подтянув к себе, точно заправский ковбой. Гермес хмыкает: ему одному здесь, кажется, весело.

— Зато ты меня нисколько не огорчила, — с жаром произносит Гермий. — Я именно такой тебя и представлял.

Да. Чтобы если абрис гордого лица, то непременно благородный, если голос, то, конечно же, уверенный, если стать, то уж точно царственная. У отца для всех найдутся подарки, в каждом из них глубоко или, быть может, на поверхности таится его частичка, и не один аэд бился в попытках понять, какая же: больно разные вышли у Зевса-Олимпийца дети. И каждый в своем роде исключительный. Гермий любил братьев и сестер, даже тех, кто с ним не знался, даже тех, с кем не виделся. Он не любил только тех, кто переходил ему дорогу. Но Диана ведь этого не сделала, разве не так? Она просто не дала ему доиграть, и это немного обидно.

— Ну быстрее, — поторапливает своих временных подопечных Гермес. — Дайте взрослым поговорить.

Пугливый Жан то и дело озирается, плохо понимая, как же так вышло, что он вдруг очутился на плохо освещенной улочке. Ведь только что же был в замкнутом помещении. Он моргает, останавливается и зачем-то — нет, вы только подумайте! — осеняет себя крестным знамением.

— Пошел! — вскрикивает Гермий на высокой ноте, что-то в его лице неуловимо меняется. Черты смазливого лица заостряет злость, она чернит глаза, заставляет взметнуться крылья идеального носа.

Но стоит ему небрежным росчерком трости закрыть портал и обернуться к Диане, как он вновь обретает облик безобидного плута. Галантного, но все равно плута.

— Смертные и без того ходят сюда целыми днями. Я только хотел оказать услугу моим знакомым, пусть побродят по залам тихой ночной порой. Возле «Джоконды» дикое столпотворение даже в будни, хотя на что там смотреть, сестрица? Может, на восковой лоб и редеющие волосы? Искусство переоценено.

Хорошо, что его сейчас не слышит Аполлон Стреловержец. В его присутствии бросаться подобными изречениями несколько вредно для здоровья. Да и желания видеть Лучезарного вовсе и не возникало с тех самых пор, как Гермес вновь ступил на Гею и ощутил под узкой ступней шерховатость того, что они называют «асфальтом».

— Бедные мальчишки, — качает головой Гермес. — Завтра скину им небольшой бонус за труды.

По паре сотен на нос — неплохая компенсация за одну неприятную ночь во всемирно известном музее. Можно было бы и не платить вовсе, пусть радуются, что не отправились в участок, но Гермий искренне считает себя в какой-то степени великодушным. К тому же, ему нисколько не жаль радужных бумажек с водяными знаками, которыми так дорожат смертные. Но так-то и богам бы неплохо ими дорожить, без них, к сожалению, не купишь костюм Brioni, если ты не Плутос.

— И часто ли ты, сестрица, несешь в этом храме вахту? — невинно осведомляется Гермий, будто ничего и не произошло. Поигрывая тростью, он приближается к Диане. Он не сильно расстроится, если получит этим изящным кулаком в челюсть.

— Ну не смотри на меня так сурово. Я больше ничего не возьму. Хочешь, поклянусь именем отца? Едва ли оно в вашем мире многого стоит. Киприда и та подороже будет, даром что ее не очень-то жаловали что Боттичелли, что Бугро.

+1

6

Люди, как тысячу лет назад, так и сегодня оставались игрушками в руках богов, забывавших о них подчас слишком быстро, но успев развязать спора ради кровопролитную войну. С этим невозможно было что-то сделать, как-то заставить их относиться к смертным иначе; бессмертие давило тяжким бременем и заставляло проживать смерти чужие, пугаясь их и забывая, но всякий раз возвращаясь к людям. Богам люди были, возможно, куда больше необходимы, чем самим людям боги, пускай они и напыщенно презирали их, пренебрегали, но тянулись к ним, ища дары и веру, любовь и поддержку.

Забота Гермеса о людях была отчасти трогательной, отчасти возмутительной, отзывающейся в груди Дианы кипящей яростью: плут так легко и непринуждённо обещал, менял планы и снова обещал, так немудрено, что бедные воры оказались у него на крючке, обласканные воровоской судьбой и, одновременно, потерпевшие оглушительный провал именно из-за своего покровителя, для которого скучно было бы довольствоваться малым, когда можно было замахнуться на великое.

— Твоя забота о смертных поразительно мила и губительна одновременно, — Диана не стала мешать и пытаться связать во что бы то ни стало неудачливых воришек. Пусть так, сегодня им несказанно повезло и Гермес на их стороне, но завтра сами они, если недостаточно умны и не чувствуют момент, попадутся на краже в маленьком магазинчике; после взлёта колесо Фортуны падает вниз. — Стало быть, всего лишь желание любоваться прекрасным привело этих бедолаг в ночи сюда? Охотно верю, — она выразительно посмотрела на возвращённую на постамент амфору. — А что, скажи на милость, ты сделал с охраной?
Амазонка на самом деле не сомневалась, что брат не причинил им вреда: плут, мошенник, балагур, но в кровожадности его вряд ли можно было упрекнуть. Разве что в той мере, в какой и всех богов — в божественной небрежности и постоянной скуке для смертных таилась огромная опасность. На Гермеса, впрочем, она злилась лишь немного, смотря хмуро и сурово лишь для вида.

— Часто, брат мой, твоим подопечным все-таки придётся смириться с очередями и дневным светом, — она тихо рассмеялась. — В этом мире так мало осталось настоящей красоты, что не постыдно ее беречь.
Гермес ещё много не видел, хотя и наблюдал, как и все боги, из культовых статуй, а мир отчаянно нуждался в легкости и веселье, в умении смотреть не только на собственные проблемы, но и на мир целиком. Люди перестали видеть мир, научились видеть только себя.

— Дашь слово и не обманешь? — Диана с сомнением посмотрела на брата, решая, связать ли его и выкинуть отсюда подальше, либо же одарить улыбкой. — В этом мире имя отца не пустой звук для меня и для тебя. Поклянись мне, что не замыслил новой кражи, тогда же сможем наконец-то обняться и узнать друг друга, как подобает брату и сестре после долгой разлуки, пускай не виделись мы вовсе, но я была слишком юна, когда вы ушли.

Ей было больше интересно, чем хотелось злиться. Смертные сегодня получили хороший урок, который или забудут на дне бутылки и примут завтра за страшный сон, или же задумаются и изменятся. Диана не была наделена пророческим даром, чтобы сказать наверняка, а люди все ещё свободно могли пользоваться великим даром Зевса — возможностью выбирать. Отец дал им так много, что она, самую малость, понимала ревность Ареса — отец дал им почти все, сумели бы этими дарами воспользоваться достойно. Но достойными оказывались лишь единицы, их имена потом горели созвездиями на небосклоне, поднимая снизу вверх, равняя с богами. Героев было много, слабых и недостойных — ещё больше. Странная и непонятная шутка отца.

+1

7

Нравится она ему. Не была ни на багровых от крови Флеграх, ни в Фессалии, да оно и к лучшему. Вроде и своя, а вроде и нет. Вроде с людьми, а вроде и нет. Разрывает ли Диану напополам? Почему она так и не вернулась назад, к амазонкам, а осталась здесь? У него еще будет время поинтересоваться. Он присвистывает, рассматривая сияющее лассо в руках сестры, послушное ей, гибкое, точно змея. А змей он любит почти так же сильно, как смертных. Но все равно не так сильно, как героев.

— Охранники? Я их съел, — торжественно заявляет Лукавый голосом подогнанного под общий стандарт обаятельного киноманьяка.

И молчит несколько секунд. Ну так, для нагнетания пущей атмосферы.

— Вообще я уложил их спать, — весело сообщает Гермий. — Завтра будут мне только благодарны. Мало кто в двадцать первом веке так хорошо высыпается. Всем бы вертеться с боку на бок и переживать из-за мизерной зарплаты, кредитов за айфон и того, что мебель в каталоге IKEA симпатичнее, чем в реальности. Да и валиумное забытье — суррогат по сравнению с моим. Видишь, сестра, сколь велико мое милосердие, — он подмигивает воительнице. В самом деле, можно было избавиться от мешавших ему людей куда более прозаичным способом. И он бы избавился. Но Гермес на свою беду питает к смертным какую-то странную симпатию. Лавагет Амфитрион не зря говорил, что его давний знакомец способен мыслить, как смертный, да и любит порой, как смертный. Может, с сомнением хмыкал Персеид за кувшином прамнейского, и вышел бы из тебя толк, Гермий Килленец. А он молчал, наблюдая за тем, как блики искрятся на кровавой винной глади.

— Клянусь отцом, ты можешь не ждать кражи сегодня, любезная сестра, — говорит чистую правду, и оттого в голосе даже звучит праведное возмущение: как, де, она не верит на слово сводному брату и требует с него клятв? В самом деле, на сегодня Гермес ничего и не замышляет. Желание обзавестись одним-другим артефактом из прошлого немного подождет. Как замечательно, что редкостей много, а Диана одна и за всеми не успеет уследить даже с божественной помощью кого-то из семьи. Да и вообще, к чему защитникам Земли размениваться на всякие мелочи вроде крупных ограблений?

— Теперь ты спокойна? — он первым заключает ее в объятия. Крепкие, отнюдь не символические.

— С кем из семьи ты уже виделась? Люблю быть первым, но, думается, тут я опоздал. Дай угадаю. Уж не встречала ли ты мою сестру Афину Тритогенею? Вы бы поладили.

Да, о справедливости да защите только с Промахос и говорить, с кем еще?

— Тут красиво, конечно, но это место не подходит для задушевных бесед, ты не находишь? — Гермий обводит рукой зал и переводит взгляд на Диану. Глаза у него сейчас совершенно змеиные — с острым вертикальным зрачком. Так, конечно, он выглядит не всегда. А временами. Когда ему хочется. Когда он доволен.

Отредактировано Hermes (2018-09-27 18:05:07)

+2

8

А Диана ему не верила. Было бы глупо так просто поверить богу-озорнику, обманщику и плуту, решив, что театральные интонации в его голосе от внезапного увлечения кинематографом и желания подражать от нехватки воображения. Из них двоих, пожалуй, она обладала куда меньшей фантазией, буду младшей и будучи правильной. Правильность и верность идеалам воображение не будили, не заставляли изворачиваться змеей в поисках удобного или интересного варианта и не мирились с компромиссами.
Мирились на самом деле, как мирились две жизни: человеческая и супергеройская, а за ними, если присмотреться, можно было найти ещё третью, четвёртую и многие другие, слоями находящие друг на друга.
– А по проснувшись отдохнувшими узнают, что уволены? – что же, лучше, чем убиты, хотя стоило бы снять с них морок заранее, оставив их самих гадать, было ли что-то или же всё приснилось. Но боги о таких вещах задумывались редко, щедро сея дары и кары одновременно и ничуть не тревожась. А когда тревожились, так ещё опаснее становилось. Лассо мирно вернулось на своё место, потухнув – этой ночью верно уже не будет краж. Что-то подсказывало, что ни крупных, ни мелких – никаких, судя по обиде в голосе Гермеса, уязвленного её требованиями, но не настолько, чтобы задумать что-то ей наперекор.
Её бесконечная божественная семья, сошедшая снова со всей своей всепоглощающей и уничтожающей любовью, с оборачивающим реки вспять гневом и противоречиями находили в новом мире себя вроде бы и прежними, но совершенно изменившимися и нашедшими новые пути. Дары не иссякли, но изменились, потянулись к другим алтарям, кокетливо и наивно называя новыми именами прежние вещи, как завещали римляне, заимствовавшие так много, что сами растворились в хаосе и забрали с собой всех тех, чьи достижения приписали себе.
В братских объятьях было что-то змеиное и обволакивающее, но амазонка могла расправить плечи и сбросить их, могла же сдавить чуть покрепче, заставив уже самого Гермия извиваться ужом и искать спасения; и так удивительно до сих пор, что у неё были братья, не только сёстры. И братья, отчего-то, казались слабее, уязвимее, как казались все мужчины уже сто лет – дело не в физической силе, а в самолюбии, сломав которое легко можно было победить. И Гермеса она тоже, самую каплю, опасалась слишком сильно сдавить, чтобы он не оказался потом поломанной игрушкой, но лишь малость, так просто это бы не произошло.
– Я видела Ареса, – Диана сделала паузу и снова прислушалась к ощущениям, вспоминая ту цель, с которой она покинула Темискиру, и ту двойственность и полупьяное решение, когда они взлетали над Акрополем. – Диониса, спускалась в Подземное царство к Аиду и Персефоне, но других я не встречала.
И каждый встреченный наносил ей какую-то травму, один за другим разбивая её представление о мире на мелкие осколки и выворачивая душу; каждый раз после собирала что-то новое, а потом снова – вдребезги. Дети Зевса несли в себе глухой огонь, изъедающий изнутри и их самих, и тех, к кому они прикасались. И, не имеющий облика, он загорался и утихал сам, оставляя ожоги болезненные и сладкие, которые никогда не проходили, оставались навсегда как с ними самими, так и со смертными – во всем была страсть и сладострастие Громовержца, принимающие всякий раз причудливые формы яростной войны или всепоглощающей мудрости, бескомпромиссной честности или бесконечного плутовства.
– И куда же ты предлагаешь отправиться? – Диана высвободилась из объятий, глядя в довольные змеиные глаза брата, но сейчас слишком ленивые, чтобы действительно таить подвох. – В таком виде?
Змеиные глаза бога, броня амазонки и человеческой супергероини – украшение любого места на земле, но никак не возможность для душевной беседы.

+2

9

— Может, их и не уволят. Может, Тюхе им улыбнется, сестрица, — он обнажает белые зубы в веселом оскале. Как знать, всегда можно надеяться, что равнодушный взгляд Ананке-Неотвратимости устремлен в другую сторону. А кстати, все ли пробудились? Или кто-то так и остался в заточении? Ну хоть бы даже многозлатная Киприда, почему нет?

Вот только Диана говорит, что видела Арея. Арея Неистового, встречи с которой Гермес отнюдь не жаждет. Но прекрасно понимает, что она неизбежна. Как бы ни выглядел сегодня Эниалий, Гермий будет помнить серебряных львов на поножах и темные огни глаз в прорезях шлема. Пепел, сизый дым, язвы звезд. О нет, если жив Арей, то и в сохранности Афродиты нет смысла сомневаться.

— Говоришь, ты встречала и Диониса? — переспрашивает зачем-то Гермес, и в тоне его сквозит та самая неподдельная небрежность, которую труднее всего изобразить.

— Вот и славно.

Когда Диана отпускает брата и задает вполне резонные для здраво мыслящего человека вопросы, Гермий замирает и недоуменно сводит брови. Его такие мелочи будто и не волнуют вовсе.

— Куда угодно, — Гермий неопределенно поводит плечами. — Расстояния для меня не проблема, но тащить тебя в Лондон ради сувлаки, пусть и лучших в Кэмдене, было бы нехорошо.

Он не отказывает себе в удовольствии оглядеть сестрицу с ног до головы, уж очень хороша.

— Да и что не так? Вид у тебя великолепный, но ты ведь и так об этом прекрасно знаешь.

Собственная внешность у него вопросов и прежде не вызывала, с чего ему задумываться об этом теперь? В прошлом, если он и являлся смертным в своем излюбленном обличье, оно нисколько не смущало тех, с кем Лукавый заговаривал. К чему смущаться? Божество оно и есть божество, у него могут быть витые бараньи рога или козьи копытца. От этого оно не утратит своей сути, а все остальное — так, мишура. И потому Гермий не сильно-то часто задумывался о том, чтобы скрывать свои перемещения или же прятать глаза за стеклами зеркальных очков. Впрочем, на деловых встречах (игрища смертных в богов всегда безмерно его радовали) взгляд его обычно черен, как ночь. Внешность — понятие зыбкое, переменчивое, скользкое. Даже у смертных теперь в моде менять эту самую внешность, корректировать, совершенствовать, доводя до придуманного кем-то безликим идеала. Он справлялся: деньги на это тратились огромные. Пластические хирурги жировали, и, обладай Гермес даром Асклепия, он бы сейчас снимал сливки в лучших клиниках и дарил увядающим красавицам иллюзию молодости. Ему это кажется забавным.

Ему многое кажется забавным.

— Но если хочешь, мы можем продолжить рандеву. Да хоть на крыше Les Printemps часов в шесть.

Там хорошо. И средней паршивости кофе, и фруктовое мороженое неопределенного цвета, и величественная церковь Мадлен, отчетливо виднеющаяся вдали. Да и ей не нужно будет таскать с собой лассо и облачаться в броню. Ну, только если кто-нибудь не решится напасть на мирных граждан, активно снимающих панорамные видео и бумеранги.

— И нет, я все еще ничего не замышляю.

Гермий даже не скрещивает пальцы.

Отредактировано Hermes (2018-10-08 02:41:50)

+2

10

Прямые ответы у богов не в чести – за прямое обещание даже им придётся дать ответ, если случится не выполнить. Люди судят легче, проще, не слишком задумываясь о том, какие последствия потянутся следом, люди Диане кажутся порой сложными. А боги… их мир для неё только-только начал открываться во всем своем великолепии, во всей своей мерзости и обыденности. От этого ли хотела её оградить Ипполита? Или же только от Ареса?
Арес не был самым страшным, Арес её не пугал – у неё было оружие, способное его из раза в раз низвергать вновь вниз. В Аресе была почти такая же честность, как и в ней, те же страсть, ярость, самоуверенность и готовность идти до конца за свою идею, только он как будто бы стоял на другом полюсе от неё. И сейчас, иной раз вглядываясь в свое отражение в зеркале, Диана видела не себя, брата, видела его взгляд и это заставляло тянуться за мечом. А после она слышала смех – свой и его. Со временем она не перестала видеть это отражение, она перестала хвататься за оружие и слышать смех, начала видеть усмешку понимания.
Ареса надо было найти раньше, чем до него доберётся семья.
– Для посланца богов ты слышишь мало, - Диана улыбнулась, вспоминая разговор с Дионисом в Афинах, их взаимные признания. – Или потерял хватку. Проснись!
Иронично и, пожалуй, зло. Сердце Дианы горячее, им можно расплавить весь лёд – в неё любви вложено было на всех, чтобы попытаться зажечь хоть искру там, где окажется слишком темно и где вера потухла, кажется, навсегда. И поэтому злость тоже может быть живительной – отрезвляющий укол, легкое кровопускание. Но зла в основании нет, в основании сила другая.
– Но я не богиня, - хотя, если верить откровениям пьяного от грозы и полёта Диониса, полного её поцелуем и пробуждением, однажды они вернутся на Олимп, а она войдёт с ними как равная. – А мы не дома, люди изменились, надо изменяться и нам.
А может быть она ужасно ошибалась – может быть следовало прийти так, прийти настоящими, прийти всем и возвестить об этом. Может быть это разожгло бы не искру, пожар, но так ли приходят к вере? Так ли рождается глубина, если пытаться поцарапать поверхность? В легкомысленном отношении к этому Гермеса ей виделась детская наивность, только ведь дети выросли, прежние шутки уже не кажутся смешными. Пора бы им всем повзрослеть, только можно ли когда-нибудь будет этого ждать от её семьи? Верно, раньше она войдёт на Олимп, чем они изменятся настолько.
– Продолжим, - Диана улыбнулась щуря глаза – в этом всегда была какая-то скрытая угроза, вызов красивой женщины всему миру и попытка этот мир испытать. – Я всё-таки могу провести даже экскурсию по ночному Парижу. Тебе понравится, - в лёгком прикосновении пальцев к плечу обещание огней и музыки, печеных каштанов и действительно отменного кофе в маленьких домашних кафе, где только-только зажарили огромный бифштекс, вино и сыр – почти как дома. А потом, когда устанут, то можно подняться (кто знает, есть ли смысл в лифте в пять утра?) на самый шпиль Эйфелевой башни. С высоты все смотрелось иначе. – Дай мне повод выгулять новое платье, пока время мира и нет сражений. Я покажу тебе город, а ты расскажешь мне о семье? О том, что вы видели все эти века сна? О том, чего жаждешь теперь?
О, последнее действительно было бы интересно знать, чтобы понимать, с какими бедами ещё может столкнуться мир.
Может быть потом, не сегодня, когда она немного привыкнет, она познакомит их с дочерью, которая, если вдуматься, скорее племянница для них всех, в которой так же текла кровь Зевса, пусть намного слабее, пусть не так самобытно и терпко, но достаточно ярко, чтобы выделять из толпы людей.

+1


Вы здесь » flycross » King of the Clouds » der pariser tango [dc & g.m.]