quote of the week

Честно говоря, Хупер вообще не понимала, по каким критериям скулы делят на красивые и некрасивые. Одни выпирали чуть больше, другие чуть меньше. У людей с худыми лицами они выглядели, возможно, выразительнее, чем у тех, кого природа наградила щеками как у хомячка. Молли призадумалась о том, нравятся ли ей ее собственные скулы. Пожалуй, раньше она даже не думала об их красоте. Кажется, в недалеком будущем ей предстояло некоторое время простоять возле зеркала и поизучать собственное лицо. Или не стоит? Так можно заработать для себя еще большее количество комплексов, а Молли не мешало бы научиться жить хотя бы с теми, которые у нее итак уже есть, да еще и таком количестве. Molly Hooper

А теперь совместим оба пункта: дракона нет, Криденс грустит. Первым можно разрешить второе, взяв Бэрбоуна с собой. Ему бы неплохо по возможности выбираться в мир. Смотреть, наблюдать, может ещё выводы какие сделает, кроме как воспитания под нежной (нет) удавкой Гриндевальда. да и, если честно, мальчишка, несмотря ни на что, был довольно преданным, а что ещё важнее - это то, что умел проникаться и оценивать зрелища, реагируя на них живо. И, как подозревал Геллерт, был способен вносить в них свою лепту, вынашивая в себе подобное желание. Gellert Grindelwald

То что происходило и впрямь переходило всякие границы, впрочем к тому кошмару, что творился на улице сейчас, тропинка была проложена гораздо раньше. Где-то примерно четыре месяца назад. Это если судить по датам, которые были указаны в отчете о довольно странной смерти некоего мистера Хайдеггера. С первого взгляда казалось, что умер тот вполне традиционно - от удара тупым предметом по голове, но вот судя по результатам вскрытия настоящая причина смерти была иная - поскольку инфаркт случился с несчастным немцем чуть раньше. Mycroft Holmes

Наказание за Хиросиму и Нагасаки длилось долгих пятьдесят лет, но наконец Рафаэль был освобождён от показавшейся бесконечностью ссылки. Был ли он свободен? Не более, чем всегда: Инферно вгрызалась в виски и рвалась с цепи, груз ошибок и грехов мира давил на плечи, долг перед Создателем никак не получалось погасить - признаться, Люцифер уже и не пытался. Он смирился с тем, что привязан к этому миру, и никуда ему не деться от проклятой материи, нашёл себе место среди кукловодов, кружащих над смертными, снова стал собой - не просто искушением, от которого нужно отказаться, тьмой, падшим, блаблабла, сколько можно - игроком. Lusaifiereh

Тодд не боялся суперской семейки - ни как старшего из них, ни даже младших. За время после своей смерти ему доводилось видеть всякое, сражаться с более худшим дерьмом. А смерти Джейсон не боялся. Тем более эти криптонцы были также миролюбивы, как и его приемный папочка, который только и делал, что ловил всяких ублюдков, грозил им пальчиком, а потом отпускал на свободу. А Джейсону приходилось убираться за ним, например, как сегодня. Колпак предполагала, что, буквально через час Бэтмен найдет его и будет в своей манере выбивать из приемыша всю дурь, напоминая о правильном поведении. И Джейсон в очередной раз пообещает, что будет вести себя чуть лучше. Это какой-то бесконечный круговорот дерьма в Готэме. Jason Todd

С 15.10 по 21.10 время для настоящих шпионов! Все, кто принадлежат ко вселенной Mission Impossible могут заполнить упрощенный шаблон анкеты. Приятного полёта!
правила faq роли нужные хочу видеть точки старта гостевая хочу к вам шаблон анкеты

flycross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » flycross » Oh Glory » Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи [dc & g.m]


Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи [dc & g.m]

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи
Γιάννης Χαρούλης & Νατάσσα Μποφίλιου — Κοίτα εγώ
Что печалит тебя и что безумит?

https://78.media.tumblr.com/tumblr_me9m24S2bc1qg39ewo1_r3_500.gif


участники
Dionysus & Diana Prince

декорации
Афины, наше время (вскоре после победы над Степным волком)


Потушить огонь на святилище амазонок могла только Диана, но на земле древних богов её ждали.
Склоните ж, боги, благословенный слух
К моленьям нашим, дайте же, дайте нам
От этой тягости изгнанья —
Сердцу скорбящему избавленье.

+1

2

Девушка с вытатуированным чуть выше линии выреза топа листком плюща объяснила ему, что Двоедонный Дионис - покровитель трансгендеров, и в целом всего движения ЛГБТ. Он улыбнулся ей и сказал: если ты просишь, то почему бы и нет.

В Греции люди всегда знали о богах больше, чем боги сами о себе знали. С течением времени, которое все сильнее отделяло их от поры, когда смертные и бессмертные ходили по земле вместе, это становилось все заметнее. В афинских уличных кафе сидели историки и пожилые загорелые европейцы, выслушавшие на пенсии множество экскурсий; пестрые группы школьников, смутно припоминающих Брэда Питта в фильме про Трою вместе с диснеевским злодеем Аидом, и стайки молодых туристов, читавших в детстве стандартный набор мифов, а потому мнящих себя экспертами. Дионису нравилось слушать, с каким азартом они угадывают в безруких и безносых статуях знакомых персонажей и со смаком пересказывают эпизоды совокуплений, насилия и метаморфоз. Золотой дождь? Вот где реально специфичные вкусы. Ну то есть, вы поняли: больной ублюдок!

Афины стали трехмиллионным городом, протянувшимся нагромождением современных бетонных коробок до самого моря. Здесь строили отели с видом на Акрополь, офисные улицы соседствовали с восточными базарами, а остатки храмов перемежались христианскими церквями, такими небольшими и аккуратными, что, казалось, они легко поместились бы в ладони. Бедные районы пахли мусором и немытыми телами, ночные клубы – кальянным дымом фруктовых оттенков, таверны – по-прежнему жареной рыбой и мясом молодого ягненка. Город шумел, изливался толпами и потоками машин, остывал от палящего солнца в темноте и сверкал электрической подсветкой, как сплошное полотнище фонарей, прорванное в центре двумя золотыми холмами. С их вершины на людей должны были взирать боги, но вот уже много столетий луна всходила над мертвыми камнями и пустыми клетками колонн и, масляно-желтая, серебристо-белая или рыжая, как совиный глаз, одинаково безжалостно освещала их покинутость.

Сегодня, однако, все было не так.

С террасы бара под померанцевыми деревьями была видна гора Ликабеттус, где несколько дней назад сам собой загорелся сигнальный огонь амазонок. Вокруг молодого человека в футболке с леопардом и татуированной девушки уже собралась пестрая англогомонящая компания, принявшая челлендж: никаких виски-кол и маргарит, в честь встречи в Греции – только греческие напитки. Янтарная метакса на виноградном спирту хлестнула из отбитого горлышка на доски, вызвав взрыв смеха; студентка-архитектор скривилась, передернулась и бросилась заедать кислое молодое вино сыром. Черноглазый парнишка-грек вытащил ее танцевать под очередной дымный трек Ланы дель Рей, и ночь звучала как по нотам, но Дионис был рассеян, взволнован и невнимателен. Так животных тревожит и пленяет наступающая гроза. Вкус электричества на языке тянул покрыться шерстью и предвкушающе вздыбить загривок, темнота трепетала в безветрии, словно приоткрывшаяся воздушная ткань занавеси, в пальцах билась древесная кровь – весенний прозрачный сладкий сок. У него давно так не стучало отяжелевшее от дремоты сердце. Он знал, что происходит.

Факел на Ликабеттусе погас – просто еще одним огнем в ночной иллюминации стало меньше, - и он встрепенулся. Как он и ждал, Диана с Темискиры пришла затушить знак опасности, дав отдаленному острову за туманом понять, что мир снова спасен. Он хотел поговорить с ней с того самого момента, как ощутил грозовое электричество и услышал раскат грома из-под земли; в конечном счете, она была его единственной сестрой, так же бродящей среди людей.

Давным-давно Дионис был не в ладах с амазонками – те чересчур рьяно вставали у него на пути вглубь Малой Азии. Затем сама Диана, до него повстречавшая не самого легкого для понимания бога-брата, вместо знакомства схватилась за оружие, но за век предрассудки были оставлены. Силой и чистотой она напоминала ему другую, потерянную Диану – только не ледяную и жестокую, а теплую, с глазами полными детской любви.

Белые цветы померанца, раскрывшись в темноте, разлили дурманный тягучий запах патоки. Выпейте за здоровье богов, шепнул Дионис своим греческим знатокам, и ушел один, незамеченным.

Через несколько минут он сидел на бортике фонтана на площади перед маленьким музеем, втиснутым между двумя жилыми домами. Засунув руки в карманы и болтая ногой, он слушал, как приближаются, отдаваясь стуком каблуков, шаги по тихой прилежащей улице. Потом, освободив ладони, сложил их лодочкой и зачерпнул воды из бассейна.

- Иди почти старшего брата, сестренка, - сказал он, протянув навстречу женщине темную пригоршню. – И я почту тебя.

+1

3

Пожилой коллега встретил Диану в Лувре отдающими безумием искрящимися глазами, увлёк за собой в какой-то закуток, где узловатыми трясущимися пальцами начал тыкать то в неё, хотя всегда был человеком в высшей степени деликатным и чутким, то в пыльный фолиант, который извлёк из-под полы пиджака так, как во времена сухого закона торгаши предлагали живительный алкоголь. Мсье был не в себе и перевозбуждён, что прощало его бестактность и отрывистость речи, перескакивающей с восклицания на восклицание, но спустя минут пять она смогла уловить, о чем же ей пытаются рассказать как "ценителю и эксперту, который поймёт важность открытия". Важность она оценила, разумеется, улыбкой и терпеливым вниманием уважив коллегу, чтобы через четверть часа заказать себе билеты в Афины, где всё ещё горел сигнальный огонь амазонок. Пожилой француз действительно был на пороге величайшего открытия, которое не следовало делать ни сейчас, ни через год, ни через век, а, возможно, лучше и вовсе никогда смертным не находить Темискиру.

Афины встретили её ярко-голубым небом, морем - почти такие же, как на родной земле, но всё же цвета здесь были глуше. Может быть дело было в пыли, поднимаемой с земли толпами людей, снующих по древнему городу и компенсирующими приглушенные цвета ослепительными белозубыми улыбками местных жителей и вспышками фотоаппаратов туристов. Греки всегда умели торговать и наслаждаться жизнью. История была здесь в воздухе и переплетении запахов древности и современности - на какие-то несколько дней все атеисты немного проникались верой в древних богов, покупая бесконечные сувениры с видом Акрополя и самых известных статуй. От лесов и оливковых рощ ничего не осталось, на их место пришли дома и магазины, техника и прогресс, но аромат оливкового масла и козьего сыра был здесь неистребим. Куда больше ощущался этот дух на островах, сохранивших флегматичность и размеренность сельской жизни, но Афины были лицом Греции.
Лица греков были обращены к ней, стоило ей попасть в числе туристов в историческую часть города - предприимчивые черноглазые художники наперебой предлагали свои творения, чтобы гости смогли увезти с собой частичку Афин, некоторые предлагали нарисовать её саму, стилизуя под древнегреческие росписи, потому что "она так и просилась на холст или в мрамор, чтобы встать в один ряд с прочими богами-олимпийцами". Отчасти они были правы, хотя больше пытались польстить и заработать, - Диана была больше похожа лицом на греческих богов, чем сами греки, в чьих жилах текла турецкая кровь со времен Османской империи. Она была выше минимум на голову большинства местных, а в платье-тунике и с высоким пучком действительно казалась ожившей статуей.

Днем она посетила какую-то экскурсию, которую уже за эти несколько дней, что горел огонь на Ликабеттусе, успели организовать, сопровождая всё шутками и сказками, выдуманными так же скоро, видимо, как продумали новый туристический маршрут. Диана улыбалась, когда слушала версии о том, что именно означал этот столб пламени и думала о том, как много люди успели позабыть, потеряв истинное значение вещей, но присвоив им новое, не имеющее ничего общего с оригиналом.
Днем здесь было слишком много посетителей, поэтому оставалось молиться Афине, чтобы с наступлением темноты люди разбрелись по более важным и насущным делам, позволив ей беспрепятственно погасить огонь. Около него она думала о матери и была чуточку ближе к ней и другим сёстрам, которых покинула так давно, но которых услышала в минуту опасности.

Ночь здесь была бархатной - такого черного неба с крупными, едва ли не выпуклыми, которые хотелось потрогать, звёздами в Европе или Америке не было. Там ночи были скромнее, не расцветали благоуханием померанца и магнолий. В изнеможении от дневного жара земля пахла по-особенному, маня улечься на траву и считать звёзды до рассвета, когда те нехотя и не сразу спрячутся под напором солнца.
Ночью особенно ощущался гул из-под земли, отголоски которого доходили через моря и океаны; пустые глазницы статуй всё так же внимательно наблюдали за ней, где бы она не находилась, усугубляя чувство тревоги и каких-то перемен, которые она объяснить не могла.

Стрела с прикрепленным к ней лавровым венком, который Диана плела собственноручно днём, с тихим свистом рассекла воздух - ночью здесь была минимальная охрана, которая даже не заметила её. Наконечник глухо ударился о камень, а венок послушно наделся на первую стрелу, разжегшую огонь, задрожал под жаром, зашипел вбирая в себя пламя, а спустя несколько секунд остались только темные подпалы на остывающем алтаре; обе стрелы и лавр исчезли.
Диана ещё несколько минут наблюдала сверху за алтарём, мысленно сообщая царице Ипполите, что её послание было услышано, а вторжение было остановлено. Мир может вновь вздохнуть с облегчением и спать спокойно, хвала Афине.
А потом засуетились люди, для которых произошедшее было так же необъяснимо, как и загоревшийся несколько дней назад огонь - Греция была богата на чудеса и причуды.

Она возвращалась пустынными маленькими улочками, куда и днём заходят только особенно вдумчивые и дотошные туристы; камень под небольшим каблучком отзывался будто бы чуть звонче, чем следовало, но в тишине любой звук казался громче и ярче, а любая речь была неожиданна.
- Во славу тебе, братец, - в темном силуэте она узнала Диониса. Вместе с откровением Ареса, рассказавшего о её происхождении, она обрела бесконечное число братьев и сестер, дядюшек и тётушек, но никого, кроме этих двух братьев, не видела. Боги пропали, заснули, а неловкость первой встречи новоиспеченной богини и Диониса сменили бесчисленные вопросы. Принять в себе кровь Зевса было немного сложнее, чем откинуть обратно во тьму Ареса. Впрочем, она наивно думала сначала, что убила бога войны, о чем не забыл посмеяться Дионис как над хорошей шуткой. За последнее столетие он был единственным, кто не умирал и если исчезал, то чтобы появиться в ещё более экстравагантном виде.
Диана поддержала сложенные лодочкой ладони снизу и сделала глоток. От такого вина мог захмелеть всякий, оно было душистей и мягче, чем подаваемое в бесчисленных небольших кафе в центре Афин. - Почему ты меня ждёшь здесь?
В случайные встречи верят смертные, случайных встреч с богами никогда не бывает; амазонка зачерпнула из фонтана пригоршню воды и протянула ладони к брату в ответном жесте.

+1

4

Он наклонился и сделал глоток из женских ладоней. В них водопроводная вода, окисленная серебрящими дно, но совсем не серебряными монетками туристов, показалась ему дождевой, собранной по крупной прохладной капле из бархатистых впадин листьев после ливня. Сладкая и проясняющая ум, как источники совоокой богини, бьющие из-под корней олив. Дионис поморщился - он чрезмерной ясности не любил. Слишком хорошее зрение притупляет чувства.

Однако какой-то отдельный род жажды, может быть, жажду слишком давно не видевшего дома бродяги, этот глоток утолил сполна.

- Хочу с тобой прогуляться, - ответил он, потершись об опустевшие пальцы виском и спрыгнув с бортика на мостовую. - И кое с кем заново познакомить.

Луна, сегодня желтая, как августовская дыня, висела над скелетом акропольских храмов, разливая свой свет там, где не горели фонари. Улочки района Плака, чуть менее юного, чем остальные отстроенные Афины, вне пары главных пешеходных маршрутов начинали петлять, создавая впечатление сплошных тупиков, но галечная тропа, похожая на извилистую речку меж крутых обрывов стен, вела от фонтана прямиком к подножию священного холма. Задумчивый Пан со свирелью, из семи отверстий которой стекала в бассейн вода, своими белыми глазами смотрел прямо на эту тропу, отполированно блестящую в лунном свете, и именно по ней Дионис собирался пройти к Парфенону, но сначала...

- Ты ничего не слышишь? - спросил он, по-детски невинно взяв Диану за руку. - Весь мрамор сегодня шепчет.

Он потянул ее к двери музея. С влажным хрустом пробившая камни мостовой клеть плюща вскарабкалась по проему, выдавила замок, вросла молодыми побегами в задохнувшуюся сигнализацию и до самой крыши укрыла стену темным глянцевым покрывалом. Дыхание ветра с моря прошло по листьям, перебрав их зашелестевшей, замерцавшей бликами волной; Вакх толкнул дверь сандалией – по десять евро пара на вездесущих кожаных развалах, - и ввалился внутрь вчерашним школьником, подначившим подругу пробежать насквозь столько залов Лувра, сколько у охраны займет их поймать.

Маленький зальчик, пропахший глиняной пылью и рассохшейся мебелью, - стулья смотрителей не менялись с шестидесятых, - на Лувр, конечно, не тянул. Черепки краснофигурных амфор в застекленных столах пытались поведать обрывки забытых историй, а нагромождение статуй, величественных архаических вперемешку с варварски страстно страдающими эллинистическими, казалось смешанным лесом, белеющим в багрово-красном плиточном мраке. Секунду назад выбитые с хлопком пробки вырубили электричество во всем здании и погасили единственную оставленную на ночь лампу, и темнота сказала об этом месте всю правду: затхлая тесная тюрьма, склад надгробных памятников, свалка манекенов.

- Грустно видеть их такими, - Дионис выпустил руку амазонки, и тут же растворился между белых стволов. Где-то невидимо начинала виться лоза.  – Как будто это и есть они настоящие, запертые, неподвижные, выброшенные в жалкую комнатку на окраине мира.

В прошлые встречи, - за этот век их было восемь, но некоторые затягивались, - он не говорил с ней с такой серьезностью. Он отвечал на все ее вопросы об изготовлении людей из глины, порочности и смертности Ареса и реальности титанов с гигантами, таская ее на самые дикие театральные постановки, ночные сеансы немого кино на пустыре под открытым небом, в коммуну хиппи на пляж Анджуна. Он и сегодня поболтал бы с ней о ее новых друзьях и новостях в телевизоре, с которыми был связан сигнальный огонь на Ликабетуссе, но земные мысли соскальзывали с него, как капли с птичьего оперенья. Вползший сквозь дверной проем лунный свет столкнулся с клубящимся вокруг протянутых рук, обломков оружия и запрокинутых лиц дымом. Дым пах цветами и травами – запах жертвенника того, кто ищет прозрения в измененном сознании, в кружении, во сне наяву.

- Я думаю, - зрачки бога по-кошачьи горели и отражали свет; он приобнял за плечи застывшего в вечном отдыхе Гермеса, - не все будут слишком добры, когда проснутся.

Мраморные складки туники натянувшей тетиву охотницы Артемиды плеснули по ее бедру мягким льном. Сонно и медленно, словно преодолевая давящую толщу воды, каменный лес начал оживать в тумане.

+1

5

Мрамор шептал уже давно, но сегодня - особенно громко, Диана слышала его, но списывала всё на силу греческой земли, впитавшей в себя дух олимпийцев и хранившей его до поры, израстаясь обещаниями вернуться через глянцевые листья лавра и солёную морскую пену. К привычке Диониса заявляться в то время, когда ему захочется, она привыкла - всякий раз он заявлялся внезапно, увлекая её за собой с поразительной настойчивостью в удивительные места и всякий раз знакомя там с кем-то. От этих знакомств, попахивающих то перегаром, то анашой, то фейской пыльцой она всякий раз пыталась увернуться, но оказывалась в самой гуще очередного перфоманса, которым божественный брат восхищался с таким неприкрытым детским восторгом, что на него сложно было злиться. Но и одобрить это она не могла, как и выставить за дверь - не из-за того, что для Диониса двери не были помехой, а из-за того, что вопросы ей задавать было больше некому.
И вот от его шутливых и кокетливых ответов она могла иногда вспылить, привыкшая к прямолинейности и конкретики, запутывающаяся в его фразах-плющах, обивающих сразу и обездвиживающих.
Сегодня его слова настораживали и заставляли хмуриться, за ними ощущался не подвох авангардной театральной постановки, а что-то другое, куда более важное. Наверное, всё дело было в Греции, и том, как здесь звучала речь, как менялись слова и интонации.
- Слышу, здесь шепот громче, хотя он слышен везде и достаточно давно. Сейчас как будто бы он стал явственней? - Диана надеялась, что сможет вытащить из брата хоть что-то, доверительно заглядывая ему в лицо и пытаясь понять, шутит он сейчас или серьёзен. С ним это всегда было так сложно разобрать - верно говорят, что в словах хмельного вина поровну правды и лжи.
Казалось, что вместо музыки из мраморной свирели слепого Пана льётся лунный свет.
Маленький зальчик казался диковинным кладбищем или складом - для такого количества мрамора он был слишком тесным и забытым, заброшенным. Маршруты туристов обходили его стороной, оставляя статуи пылиться и тосковать по поклонению живых и их восхищенным взглядам. В Афинах было слишком много мрамора и истории; путешественники выдыхались, уставая восхищаться и переедая впечатлений, лениво и сыто потом реагируя на величайшие произведения искусства древности, забывая благоговейно охать при виде ставшего под руками часто безымянных мастеров живым камня, воплотившего идеалы красоты, которые пройдут потом через мрачное Средневековье и вспыхнут с новой силой в Ренессанс.
И в этом траурном молчании яркая и сочная молодая зелень только пробившегося плюща, но с наглостью юности и непримиримостью смотрелась особенно прихотливо. В тишине и лунном свете запоздало проснулось острое чувство тревоги и неотвратимости грядущего, Диана не спешила проследовать следом за Дионисом вглубь, щурясь и разглядывая устремившие на неё взгляды и оружие статуи, внутренне готовясь к чему-то; металл браслетов успокаивающе холодил кожу, тогда как в разум врывался терпкий травяной запах жертвенника. На Темискире воскуривали такой же, когда просили совета и помощи, хотя сейчас амазонка понимала, что вопрос был в никуда или в самих себя, где ещё жила вера, а, значит, была и частица божественных сущностей.
Слова Диониса отдавались в голове барабанным боем; Диана непроизвольно напряглась, превращаясь в сжатую пружину и с лёгким ужасом наблюдая за изменениями: стоявший мгновение назад мраморный Гермес, которого приобнял брат, вспыхнул молнией и исчез, как исчезал Барри на своей суперскорости, хотя за посланником богов было не угнаться никому; вместе с усталым вздохом, задержавшимся на губах на тысячелетия засвистела непроизвольно выпущенная Артемидой стрела прежде, чем богиня опустила лук, возведенный так давно.
Стрела прорезала пространство от оживающих мраморных статуй, обретающих цвет, плоть и жизнь богов, до Дианы в мгновение ока, обрушиваясь на перекрещенные в защитном жесте руки с такой силой, что пол под ногами амазонки взрыхлился как обычный песок, а сама она, хотя и сумела устоять под божественным ударом, вылетела из маленького музея в ночной город, в воздухе которого явственно ощущался озон, хотя небо было чистым, а луна лила желтоватый свет как оливковое масло на разом ожившую и задышавшую после внезапного пробуждения землю.

+1

6

Стена музея осыпалась, словно ее пробило ядро. Обтесанные камни с остатками цемента и кусками штукатурки хлынули на площадь, оборвав и раздавив в своих жерновах клети плюща; между раскрывшимся коконом затхлого зала и ночной свежестью взметнулась завеса строительной пыли, за которой звонко рассмеялись и даже хлопнули в ладоши. Когда дымка осела, стало видно, что в зале не осталось ни одной статуи - Дионис в своей неуместной футболке и рваных джинсах стоял в одиночестве в окружении разбитых беломраморных обломков.

- Нет, Диана, конечно, это не их настоящие вместилища, - ответил он на невысказанный, но плотно вставший в воздухе вопрос амазонки, и переступил через разрушенную стену наружу. - Да и музей, сказать по правде, дрянь. Ни в коем случае не предлагай свою помощь в реставрации!

Да, коллекция была мусор, и все же мраморная стрела, выпущенная из мраморного лука другой, немилосердной Дианы, просвистела с чудовищной силой. Эта же сила сорвала с места обретшего быстроту мысли Гермеса, она же расплескала склонившуюся над Эндемионом Селену в лунном свете и вздохнула последним стоном Гиацинта, который исчез из горестно сжатых рук Аполлона, чтобы прорасти где-то синим цветком. Это были не сами боги, но это была и не иллюзия, порожденная "дымом прозрения", который Дионис мог еще призвать из глубинных расщелин.

По крайней мере, не совсем иллюзия.

Казалось, шепот, шелестящий по всему городу, тот шепот, что слышала и дочь Темискиры, перерос в хруст разминаемых каменных мышц, в плеск закостеневших волн волос, в тяжелое нечеловеческое движение. Афины по-прежнему переливались электрическим светом, в тавернах ели и смеялись туристы, и никто не замечал разверзающегося рядом второго мира. Только давешние вакховы студенты на померанцевой веранде первые посмотрели на небо и восторженно заулюлюкали: эй, кажется собирается гроза!

- Взберемся на холм, сестренка, - Вакх снова протянул ей руку, состроив беспечно-укоризненную гримасу: как всегда, уже готова бросаться в бой и спасать людей от чего бы то ни было. Чудо-Женщина - и такая маленькая девочка.

Пан у фонтана смотрел им вслед не белым, а прозрачно-синим взглядом. Синими были его глаза в Аркадии, солнце золотило его кожу вместе с заливными лугами, и это было время, когда козлиные ноги считались признаком хорошего любовника, а не уродством. И они катились вдвоем по этой солнечной траве, и катились, а теперь...

Теперь Дионис вел амазонку на Акрополь по блестящей тропинке из наборной гальки, и изо всех стенных ниш, со всех карнизов и крыш на них смотрели статуи, совершающие свое собственное незримое языческое шествие.

- Это наша семья, Диана. То, что невозможно победить мечом - бессмертная кровь, бессмертные души, друзья в одной войне, враги в другой. То, что не вытравишь из себя, то, что не вытравишь из звезд. Все до одного редкостные мрази. Все до одного ослепительно прекрасны. Уж не то, ради чего горел факел на Ликабеттусе, их освободило? Не уверен, но честно говоря, мне все равно. Я ужасно соскучился по семье - даже по сребролукому неувязку. А ты? Лучше ли, чем в прошлом веке, готова к встрече?

Отредактировано Dionysus (2018-08-31 09:26:09)

+1

7

Прейдя земной отваги грань,
К престолу Правды вековой
Припала ты теперь, дитя.
Отца, знать, искупаешь горе. (с.) Софокл

Секунды текли по ладоням, а руки гудели от чудовищной силы удара, а вместе с этим гулом текла необъяснимая упоительная радость, эйфория, граничащая с испугом - сколь бы не твердили ей, что в ней течёт кровь старых богов, ощутить себя равной было чем-то иным. Эйфория текла по воздуху серебром, которое щедро плеснула на землю луна.
Луна смеялась и перекликалась со звёздами, которые видели и взлёты, и падения, и сами были частью этих взлётов и падений, вновь обретая души, разнося благую весь по всей земле. И в плеске волн, и в шелесте оливковых рощ как будто бы стало больше смысла - пели снова дриады, нимфы и наяды игриво вглядываясь в современные Афины, лежащие у подножья древней твердыни. И в воздухе молоком козы-кормилицы разливалась сила, питавшая эту землю и шедшая из этой земли, намоленной, но брошенной, а теперь снова задышавшей, в этом мареве млели дети, чудом не уложенные отдыхающими и забывшиеся родители - дети всегда чувствуют больше и видят лучше, но разве же поверит кто малютке с орехово-карими глазами в смешной панаме о том, что видела пана и ей предлагала сбежать в лес дриада?
И ночью этой Афинам было не до сна - в ту пору, когда все уснуть бы было, всё лениво и неспешно просыпалось, впервые за три тысячи лет вдыхая полной грудью сама Гея-мать вздымалась под ногами, а вместе с ней потекла мощь, которую даже Гераклу когда-то было не победить. Мать всегда заботилась о своих детях ревностно и ревниво, отдавая им всё лучшее и всю силу.
Мраморная пыль осела на кожу и одежду, причудливо приравнивая Диану к статуям, которые теперь теряли белизну и непорочность камня, наполняясь обидами и милосердием, яростью и миром, радостью и печалью длиной в тысячелетия, которые не могли изменить сущность богов, самых человечных среди людей и самых первых из них в своих желаниях и чувствах, в победах и поражениях, играющих народами и умеющими любить. Любили ли боги любого другого народа так, как любили эллины? Со всей страстью, которую часто не могли выдержать смертные, со всей силой и без остатка, как ненавидели и гневались, предельно честные и бесконечно лживые?
Диана шла следом за братом и не узнавала дороги, по которой взбиралась многие десятки раз, ей всё было ново и всё интересно, а вместе с силой древних что-то просыпалось и в ней, до этой ночи мирно дремлющий ещё один дар, доставшийся ей вместе с бесконечной семьёй и невозможностью любить или ненавидеть её однозначно. Она как будто бы была пьяна, но не от вина, от силы, а потому ступать старалась бережно, будто бы от каждого её шага земля могла проломиться как под пятой титанов и ввергнуться в Аид. Дионис был всё так же беспечен и бесконечно влюблён, хотя куда больше, чем прежде, в нём тоже ощущалась перемена и дурманящий взгляд бессмертного, сегодня слишком далекого от прочего электрического мира, который ляжет спать и не увидит, лишь разве что завтра в новостях, какая этой ночью разразится гроза. Красивая ведущая наверняка расскажет о ней как об аномалии, старательно повторяя выданные ей редактором слова, но кого можно в наши дни удивить аномалиями, когда они каждую неделю?
Только цвета в Афинах этой ночью стали ярче, куда больше сходны с Темискирой, забытым осколком древнего мира, а звёзды - ближе.
- Мне когда-то снилась такая гроза, - когда-то давно, когда её занимали легенды, а ночами вырывалась сила, когда она не понимала природы вещей, а ответы Ипполиты уже не способны были утолить её жажду, когда она начинала чувствовать смутно что-то... Что-то ещё, как и сейчас, когда в воздухе разливалась амброзия, но Зевс гневался и тяжело поднимался ото сна. - Я не знаю, готова ли и примут ли меня, - и гнева Геры она ещё не изведала, хотя, за те века, что царица богов была заключена, могла её обида перекипеть в ней самой, обратиться чем-то иным, сокровищем редким. - Это не огонь виной, а то, из-за чего он был, из-за вторжения и материнских кубов, которые почти соединились воедино. Как думаешь, брат, какими они проснутся и что принесут вновь миру? - мир, как и тысячи лет назад, был хрупким и ранимым, а люди, вечные игрушки для богов, едва ли стали иными. Разве что веры в них не осталось. - Как тяжело им будет осознать, что мир так изменился и больше никто не несёт на их алтари дары? Давай дойдём до алтаря Афины, сестры нашей старшей и мудрой, я отнесу ей ветвь лавра и лук... Возможно, когда-нибудь семья меня примет?
Она страшилась этого и одновременно желала, не зная, как и все, в ком текла единая с ней кровь, хочет ли она быть частью этой великой семьи, или же будет лишь хуже.

+2

8

- Знаешь, я был самым младшим. Младенец по сравнению с моими братьями, песчинка в сравнении с первыми детьми Урана и Геи. Они были Океан, Время, Память, порождения космического созидания, я же родился, когда по земле давно не ходило ни титанов, ни гигантов, в разгар эры людей от смертной женщины. И природа, и судьбы человечества были распределены богами между собой, и ни один из тронов Олимпа не пустовал. Мне следовало бы стать Персеем, или Гераклом, Кастором или Полидевком, и жить по правилам эпохи героев, но я с самого начала знал, что это не моя доля. Я смотрел на соцветье простейшего сорняка и видел в нем отголоски единого Числа. В моем языке для каждого слова было три модуляции, обозначающие суть всякой вещи, ее проявление или отсутствие – а это и есть божественный язык. Мне недостаточно было простого царства – вся земля должна была быть моей, и каждое сердце. И все же я был младшим, запоздавшим, - никто не сказал мне, что часть моей жизни уже начиналась и была прожита много веков назад, - и меня также, как тебя, страшило, примут ли меня, и приму ли я. Скажу тебе прямо, Диана, это напрасные вопросы. Когда ты часть чего-то, ты часть чего-то, это не изменить, и наша царица Гера знает это лучше всех. Как-никак, это она хранит семейный очаг.

Дрожь предчувствия и предвкушения переходила из ладони в ладонь словно ток, поднимающий волоски. Рука об руку они шли по городу, как сиротливые заблудившиеся дети, наконец увидевшие дорогу домой, и как законные хозяева, возвращающие свою землю. С тех пор, как в ревущих двадцатых их знакомство началось с того, что Дионис насквозь насадился на меч амазонки, чтобы показать ей, насколько она на самом деле убила Ареса, он относился к ней с любовной снисходительностью: шея царицы, невинность ребенка и полная неспособность отринуть человечность, чтобы погрузиться священное безумие чащобы. Даже во хмелю в ней не находилось той жестокости, которая превращает насилие в красоту, а потому она казалась ему недоросшей в чувствах (хотя безусловно была лучше охотниц Артемиды с горячими руками, каменным сердцем и засохшим лоном). Но сейчас она была ему равной. Он чувствовал, как поет ее тело, слышал дар предвидения в ее словах; она лучилась, словно Феб поцеловал ее в висок, и рокот ее крови больше не был человеческим. Она была юной богиней, пробуждающейся сейчас так же, как пробуждалось под узловатыми оливами и асфальтовой шелухой все древнее.

- Значит, Афина, вот кто будет твой любимой сестрой? – Вакх сверкнул улыбкой. - Что ж, это ее город. Ей будет приятно найти алтарь не мертвым.

Грозовые тучи неслись по небу, закрывая и снова открывая желтый глаз луны, и за ними, как за неплотными занавесями, ворочалось что-то сияющее и необъятное. Контуры знаков Зодиака ожили прозрачными звездными чудовищами: Скорпион поднял хвост, Дева плеснула волосами, Телец ударил гигантским копытом и выдохнул пылевую туманность. Еще одно черное облако с лиловой ватной оторочкой скрыло обнявшихся за плечи и рассмеявшихся Близнецов. На юге, где ветер вздыбливал на море жадные гребни волн, сверкнула первая молния, и медленно-медленно покатился по Аттике длинный, похожий на канонаду раскат грома.

Славься, отец.

- Будут те, кто захочет крови, - крутой подъем акропольского холма стелился под ногами мягкой цветочной скатертью. – Будут те, кого гложет голод. Но большинство наблюдали за миром, и знают, что он теперь такое. Они будут заново врастать в него, припадая к своим истокам… А! Довольно прогнозов, сестренка, слушай землю!

Единственный уцелевший портал Парфенона и обнаженные ребра его колонн ночью подсвечивали прожекторами; эти прожекторы лопались один за один с треском выбиваемых пробок. Из обожженной солнцем, стоптанной туристами почвы прорастала и ползла вверх, сминая строительные леса внутри храма, виноградная лоза. Лоза была древней, листья на ней – юными, янтарно-зелеными, трепещущими на порывах шквалистого ветра. В листве неподвижно застыли слетевшиеся из пригородов совы – похожие на торжественных немых часовых, они глядели в грозу бесстрастными отражающими свет глазами. Афина-Девственница, защитница Аттики, хранительница знаний – она никогда не любила чащи, но теперь от ее главного храма во всей стране остались выбеленные кости, так что вряд ли она будет против хоть такого украшения.

Дионис приподнял полог листьев, пропуская Диану внутрь. Целая сеть молний расчертила небо паутиной, и на портик упала первая тяжелая дождевая капля. Потемневшие Афины лежали внизу, лишенные всего электричества, кроме небесного, и томительно ждали ливня.

Плодоносная будет ночь.

+2

9

Геры Диана не боялась, пускай и относилась со священным трепетом и восторгом, которого заслуживала царица богов; где-то внутри жило понимание, что прошло уже слишком много веков и слишком многое, время жестокой мести давно ушло. Она, несомненно, захочет знать, какая она, последняя дочь Зевса Громовержца, найдёт способ ее испытать, или же нет, или же само освобождение богов от тысячелетнего сна будет уже подтверждением, что Диана достойна хотя бы славы героев.

Они шли вперёд, но одновременно — назад. Назад через века, через тысячелетия пыли и технического прогресса в девственность первозданного мира, отражением блеснувшим теперь на темных и гладких, как гематит, море. Под толщами воды очнулись, вальяжно и томно разминая затёкшие мышцы и вслушиваясь в плеск волн нереиды, и стайка морских коньков снова стала королевской колесницей. Земля под ногами дышала, освобождаясь от морока; землю эллины любили нежно и пламенно, прав был Дионис, потому ему и нашлось место в мире, потому что весь мир был тогда так же юн и зелёный, как листочки на его лозе. Таким ей показывал мир Арес, когда пытался склонить на свою сторону и заставить разрушать, как разрушал он. Вместе они действительно смогли бы все изменить, но мир был бы пеплом, потому что рождённый разрушать не мог вдохнуть любовь в землю и заставить ее расцвести изумрудным ковром и рассыпать по нему белые маргаритки.

Противоестественно, вопреки всему, как и многое в этой ночи, состоявшей из парадоксов и противоречий, уживавшихся сейчас легко и естественно и переплетенных между собой как юные любовники, Диана ощутила тоску и горечь расставания с Аресом, извечным врагом и вечным злым ребёнком, чувствовавшим себя всегда нелюбимым и отвергнутым собственным родителем. В воздухе пахло солью, молодым вином и оливой.

— Они ведь ничего не почувствуют? — она остановилась на пороге храма, чтобы посмотреть на современные Афины, в которых рассыпались кафе с громкой музыкой и яркими огнями. Хотя скоро придёт гроза, которая сметёт все и заставит себя услышать, слишком веселая и щедрая на раскаты и молнии, чтобы с ней могла соревноваться иллюминация танцпола. — Да, я всегда, с самого детства любила ее чуть больше, чем остальных, просила о разном, — Диана рассмеялась, припоминая детские и такие искренние разговоры с молчаливой пустотой. В ней жила безусловная вера, ей не нужны были подтверждения существования олимпийцев и ответы, ей нужны был по слушатели и немного чуда, как и всякому ребёнку. — Что же, значит мне следует между богами и людьми, чтобы мир шагнул вперёд, а не сгорел снова, как того хотел Арес.

Величественный даже в своём упадке ослепительно белый времени вопреки Парфенон кокетливо одевался в молодую зелень, прикрывая наготу и расцветая новой красотой, вмещавшей и юность и древность — Афина должна была благосклонно оценить свой храм, найдя его созвучным своей природе как никогда, хотя даже жрецы давно его покинули и иссякли прежде щедрые и богатые дары. Диана скользнула под живой полог, по которому тут же зашелестел дождь, постепенно переходящий в ливень, который должен был утолить жажду изголодавшейся земли, смыть с неё пыль и века томления, смывал молитвы чужим богам, возносившихся из Акрополя.

Без культовой статуи храм смотрелся сиротливо, но от неё давно осталась лишь костяная пыль да золотая крошка, эхом после неё оставались многочисленные копии. Диана оставила лавровую ветвь и лук на постаменте — Афина услышит, как слышала ее и прежде.
— Посмотрим на грозу сверху? — под зеленой сенью лозы было обманчиво-спокойно, но амазонка постоянно смотрела вверх, замечая отблески и чувствуя под ногами раскаты. И тянуло взмыть вверх, можно было не тревожиться, что кто-то ее заметит в таком виде и узнает, сегодня никто никого не узнавал, в ком-то возможно, точно так же просыпалась кровь богов, расплескавшаяся в море человеческой за все эти века, но не растворившаяся до конца. — А кого первым жаждешь увидеть ты после только веков разлуки? Страшно сказать, но я скучаю и по брату нашему яростному. Каково ему сегодня?
Арес мог как воспарять с новой силой, так и сам впасть в сон. Возможно, с ним найдётся немало желающих «повидаться» после того, на что он обрёк всю семью, заставив замерзнуть целый океан, какой когда-то была вера Аттики, едва журчавшая ручейком сегодня.

+2

10

- С высоты? - с сомнением переспросил Дионис, отвлекшись от собственных чувств, рычащих в зарослях хищными кошками. - Эй, мне не положено играть с ветрами и молниями!

Ну, разве что с Зефиром, но это были, так сказать, полеты другого толка.

Он помнил облака - так, как люди навсегда запоминают чересчур яркий сон. Он помнил каменную громаду отцовского трона, - на нем было так просторно сидеть! - и небесную голубую пропасть под ногами. Он держал молнии-дротики в руках, и они искрились его волей и продолжением. Порождение крылатого змея и подземной весны, он был создан громовержцем: краткое блестящее утешение ребенку-богу, рожденному, чтобы тут же умереть. Выживи Загрей, он, может, и имел бы способность летать, но Дионис не помнил, чтобы летел - он только бежал, бежал что было сил, оборачиваясь то львом, то Кроном, то жеребцом, и в конце концов был загнан. Вкус белого меда на губах перед четвертованием... Титаны разорвали его голыми руками заживо. Он видел части своего тела отдельно от себя самого, и это отбило у него желание управлять небесным огнем на все жизни вперед.

Да он не особенно и жалел. Всё это было лишь для того, чтобы положить его в землю - к его настоящей стихии.

К слову, говорили, что это Паллада нашла и сохранила его сердце, чтобы он смог возродиться. Держала в привыкших к щиту и копью ладонях дымящийся обрубок. Он этого никогда не забывал, и положил рядом с ученическим подношениями Дианы соцветье хмеля. Будь снисходительна к своему бедному расползшемуся городу, сестрица, не наказывай этих новых знатоков нашей веры. Они такие забавные.

- Что я слышу, противоречие в чувствах! - Дионис с удовольствием запрокинул голову, подставив лицо небу в прогалинах зелени. Капля прокатилась по желобку листа жемчужиной, тяжело упала и разбилась о песок; вторая, третья, десятая, несколько секунд весенней музыкальной капели перед грянувшей симфонией. - Ну наконец-то общение со мной пошло тебе на пользу! Что за напасть - он все, чему ты противостоишь, но он ближе тебе даже Афины, не так ли? Если ты тоскуешь о нем, то уже поняла всю суть нашей семьи. Солнце у нас садится в воду, крылья не могут без огня, а жизнь так и тянет под вуаль Нюкты, во сны и в смерть. Думаю, на сей раз нашему философу и впрямь придется туго...

Его прервал грозовой раскат; вспышка раскаленного света выбелила нутро храма, нарисовав в воздухе очертания давно отсутствующей здесь культовой статуи - тяжелые складки хитона и тяжелый взгляд. Совы на ветвях закричали почти человеческими гневными голосами. Да, кто-то явно скоро вспомнит, каково это - бежать, оборачиваясь на ходу во все, что только придет на ум.

...Так кто его собственная тоска - кроме всех светочей, от самых тоненьких нимф родников до космических детей Урана, кроме эллинской речи, звучащей в головах людей в бетонных мегаполисах?

- Моя Ариадна, мой лабиринт, возлюбленных много, но она одна, - полупьяно и почти беззвучно в шуме симфонии выговорил он.  - И Гермий. Он терпит меня, когда я в крови, и с ним никогда не скучно. 

Он услышал, как по-ребячески звучат его слова, и рассмеялся. Стало легко, так легко, что плющ, глянцевитой рекой движущийся по улицам вглубь района Плака, не ник под ливнем, а наоборот радостно поднимал к нему листочки, похожие на растопыренные детские ладошки. Под его корнями текла смытая музейная пыль и мраморная крошка, и казалось, что эта белая вода уносит с собой всё, что превращало богов в их изображения. Дождь смыл впечатление выбеленной статуи и с Дианы, окатив весь храм такой стеной ливня, что узорчатая зеленая крыша оказалась бесполезна; в мгновение ока они оба вымокли до нитки, и современно-греческая туника амазонки, прилипнув к телу, перестала походить на хоть какую-нибудь одежду. Она была живая, и она была богиня, и в ее руках, Вакх это знал, был тот небесный огонь, который в прошлой жизни держал он сам.

- А, шут с тобой, дочь Громовержца! - он фыркнул, отлепив от лица мокрые пряди, и шагнул навстречу. - Подними меня к отцу.

Он обнял ее, прильнув со странной женственностью, той, что отчасти может и оправдывала сегодняшние теории насчет покровительства ЛГБТ. Потерся скулой о скулу - по-кошачьи. А в городе квартал за кварталом продолжал гаснуть свет, лопались пробки, исчезала сотовая связь. Замолчали телевизоры, выбросили белые окна браузеры смартфонов, планшетов и компьютеров, бесконечный поток информации перестал насильно заливаться в человеческие уши. В домах, подсвечивая себе телефонами, люди искали свечи; и многочисленные любители, разумеется, снимали грозу невзирая ни на что, но единственное, что им удалось снять, многократно приблизив Акрополь, это ослепительную молнию, ударившую в самый храм Афины.

+2

11

Дождь звучал сердцебиением, изнутри поднимался какой-то ритм; Диана закрыла глаза, подставляя лицо дождю и вслушиваясь в собственные ощущения. С ней это случалось уже не в первый раз, в первый раз это было болезненно и разрывало на части от боли сердце, когда взрыв далеко в небе взорвал что-то внутри неё, когда осколки было не собрать и её саму было не вернуть. Ту, прежнюю, девочку-принцессу, вечного ребёнка Темискиры – взросление пришло ударом и правдой, которую ей открыл совсем не тот, от кого она ждала её услышать. Сколько в словах Ареса было правды? Но как из этой правды можно было сделать такие разные выводы? Хотя, в последнем она уже не была так уверена, потому что Дионис подметил главное – она перестала воспринимать всё так, как хотела. Чем больше она вглядывалась, стараясь в чем-то разобраться, тем более размытой становилась грань между черным и белым, только она всё равно знала, где черное, пускай граница и была опасной и обманчивой.
Вместо боли сегодня было жгучее веселье, плещущееся на дне глаз, растекающееся по венам нетерпением; она рассмеялась в ответ на слова брата. Зачем отвечать? Они сегодня пришли не за ответами сюда, не за вопросами, которыми прорастёт потом этот дождь, дав жизнь новым мыслям и новым чувствам, никогда раньше не поднимавшихся в груди, но без которых мир теперь будет казаться плоским и пресным.
– Значит, – она легко и легкомысленно пожала плечами. – Я должна его защитить, как и всякого, кто нуждается в этом.
И охотник стал жертвой, которую будет гнать свора до момента, пока не вцепится в плоть и не почувствует горячую солоноватую кровь, устраивая пиршество прямо над развороченным телом. Семейные забавы настолько губительны и убийственны, что умом их было не понять и объять. И за семьёй, напоминавшей маленьких избалованных детей, не знающих слова «нет», теперь нужно было присмотреть, не давая сгубить ни мир, ни самих себя, самонадеянно нырнув в незнакомую им цивилизацию с прежними привычками, а теперь люди не были готовы прощать богам ошибки и человеческие слабости, человечность, они искали спасения в атеизме и мистических учениях, погрязая в тайнах, которые сами не понимали, когда разворачивали под ногами бездну.
Из бездны сна теперь поднимется и Лабиринт, а с ним – Ариадна, по которой тосковал Дионис. Все проснутся, загалдят и сольются в единую мелодию, которую предварял дождь и липнувшая к телу ткань, облеплявшая второй кожей, прильнувший к ней брат ластился котёнком, срастаясь с ней и прорастая сквозь её силами, как она прорастала сквозь него, прижимая к себе и опаляя дыханием небесного огня, данного ей отцом вместе с силой, запечатывая его, вместе с чистым и непорочным поцелуем, как печать.
Земля под ногами гудела от раскатов, а мраморная крошка, стекала белыми молочными реками, будто бы сама Гея пыталась накормить и напоить бедную изголодавшуюся землю, когда Диана протянула руку вверх, другой крепко обнимая Диониса; и по пальцам проскользнул разряд, маленький, похожий на ручного зверька, заплясавший весело и обманчиво безобидно, а потом, обвив руку диковинным браслетом, вспыхнул и устремился вверх. И небо с землёй перевернулись, а длинная, ослепительно-белая молния пронзила Акрополь, расползлась змеями по земле, замотала в кокон взмывших вверх брата и сестру.
По телу Дианы плелись маленькие молнии, сиротливо тянувшиеся к Дионису – старые игрушки их отца Громовержца, долго не резвившиеся на свободе, разыгравшиеся сегодня не на шутку; она сама превратилась в электрический разряд и это совершенно не беспокоило, когда они оказались над облаками, грозно сбившимися в тёмные стада барашков, в целый мир, зыбкий и переменчивый, оставшийся теперь под ногами, как и гром. Сквозь прогалы был виден потухший город, освещаемый лишь вспышками молний и, кое-где, аварийными генераторами, а дальше – вздыбившееся море, темным вулканическим стеклом застывающее и рассыпающееся, смывающее пляж и отвоёвывающее вновь свою чистоту и свободу от человеческих желаний. Уже завтра, когда закончится этот шторм, всё снова как будто бы уснёт, уляжется вода снова праздничным ровным блюдом.
– Не скучал по ветрам, Дионис? – у каждого был свой путь до Олимпа, одному ему ведомые дороги. Теперь всё было иначе – они все забыли свои пути, теперь и Олимп перестанет быть там, где прежде его искали, останутся воспоминания о былом и сквозь камень пролягут новые пути в новом направлении.

+1

12

Молния была как нервная сеть, протянувшая свои окончания от неба Аттики до земель, еще не укрытых надвигающимися тучами. Сквозь бьющий в глаза ветер и электрический свет Дионис видел их лучше, чем днем, яснее, чем в морской штиль.

Пелопоннес со своими грядами и долинами, размеренной пастушеской жизнью и люксовыми отелями, с мирно тлеющими под луной останками древнего Коринфа и перезаложенным в девятнадцатом веке Лакедемоном, который нынче все знали как Спарту. В горных приютах там готовили козлятину в горшочке и речную форель на углях, а в тавернах на берегу Мессинии до хрустящей корочки жарили барабульку и запекали в соусе креветок, и все огни, кроме огней таверен, гасли раньше девяти вечера. В море от Пелопоннеса уходила Иония с ее прохладной лазурной водой и семью островами, изумрудными, как перстни на пальцах неприкаянного царя Итаки. Серп Керкиры, историей своего происхождения способный заставить вздрогнуть любого мужчину, лежал в напряжении, готовый к жатве.

Центральная Греция, запах можжевельника и сосен, покрывающих горные склоны; серпантины старой дороги из Афин в священные Дельфы, на которые тошно было даже взглянуть. Лирический Парнас, превращенный в горнолыжный курорт с ездящими на конвейере креслами (о, кифаред будет в ярости!), Лета и Мнемосина, по-прежнему, как и тысячи лет назад, омывающие Левадию двумя светлыми потоками. Под огромными звездами с каменистых склонов тревожно катились мелкие камешки, и аромат шалфея разливался от их ударов, словно листья растерла между пальцами молодая женщина.

Глубоко в море на юге - Эгейские острова, затоптанные турками, рыцарями и туристами. Крепость ионнитов на месте ступни Колосса на острове Гелиоса и вечно всех разочаровывающий Кносский дворец на Крите. Когда-то в жаркий полдень, когда все закрывали ставни, любой, кто по каким-то причинам бродил в солнцепек по козьим тропам, мог встретить загорелую девушку-подростка, вечно юную нимфу Амалфею, кормилицу Зевса с рогом изобилия в руках. Любой, кто уходил в рощи, мог столкнуться с ее сестрой Мелиссой, вокруг волос которой золотистым ореолом вились пчелы. Дикий мед и молоко, тимьян и инжир, и кровь пленников Миноса - поди поймай сейчас в воздухе этот вкус божественной колыбели и дедалова воска на крыльях. Уже никогда.

В ограждении пиков - Фессалия, земля лапифов и флегийцев, земля пелеонских кентавров, земля Ахилла и Ясона. Озера, болота и реки, оставшиеся со вселенского потопа, пахотные поля над обрывами, наливающийся пурпуром виноград. Фессалия была очаровательна и полна голосов по-прежнему - даже с этими смешными монастырями на вершинах скал, еду в которые можно было поднять только на веревках. На севере Фессалии, на самой границе с Македонией, стояли в облаках вершины Олимпа, полностью покоренные человеком полтора века назад. Альпинисты не нашли там ни золотого трона Зевса, ни скованных Гефестом врат, ни последней капли амброзии, застывшей в глубине чаши - только небо и разреженный воздух, рождающий в голове странные мысли.

Под ногами клубилась гремящая пропасть, а тело Вакха, которое Диана так легко удерживала одной рукой, - тело, сшитое с ней нитями огня и нитями цветов, - было ужасно тяжелым и с каждой секундой делалось всё тяжелее. Он не скучал по ветрам - разве что по тому, что они доносили; он хотел быть землей сильнее, чем когда-либо - сонной землей, смятенной землей, землей, по которой вновь ходили светочи. Нет, правда, он их всех терпеть не мог, и этот длиннющий лицемерный стол на Олимпе - больше всего. Именно поэтому его разрывало от любви так, как не разрывало от скорби по Ампелу: ужасное, ужасное чувство. Нити и стебли слышали, как Диана все думает и думает о будущем, как обращает Олимп в метафизическое царство, которое теперь надо искать в душе, в пятках или в Европе. Это было ее откровение, и он ему не мешал, но сам мог быть только в этой секунде, только на кончиках молний, ударивших в холмы Пелопоннеса и вершину Парнаса. Только сейчас и везде.

Греческие знатоки внизу в городе называли это - хтонический. И хотя очень много его лесов было залито бетоном, очень много его голов было замусорено информационным избытком, у него все еще была сила. Отняв руку, которой он держался за плечи сестры, Дионис взял ее ладонь в змее молний и протянул ее в сторону Фессалии.

- η θέλησή μου, - сказал он.

Моя воля. Суть каждой вещи.
Его воля сорвала старое пыльное одеяло и зажгла от огня дочери Громовержца первый факел. Все верно, дорога у каждого теперь была своя и лежала, скорее всего, не в Грецию, а из нее, но Олимп оставался на месте, там же, где был многие тысячи лет до того, как случился сон богов. Для Олимпа этот сон был недлинным мгновением, а дверь остается дверью, даже если она закрыта. Святость места - святость физического места - нельзя принижать. Дверь снова была открыта, за призрачной завесой росли восковые очертания, и однажды - не сегодня и возможно не через год, - олимпийцы соберутся там вновь.

- И ты тоже туда войдешь, - шепнул он Диане. И они будут не выносить этот стол вместе. А потом все вновь разлетятся по свету. Но пока...

С огня на Ликабеттусе всё началось, огнем на Митикасе - окончилось. Или снова - началось.

+2


Вы здесь » flycross » Oh Glory » Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи [dc & g.m]